***

Jun. 7th, 2011 09:54 pm
— И ведь, самое главное, ну ладно, таблички на домах. Ладно, школы. Но вот тут решили у нас пару лет назад ввести в республике второй официальным язык. Ну кумекали они кумекали, референдум провели… Вот вы думаете, какой язык вторым официальным ввели, якутский? А вот нифига. Английский.

***


   И ведь главное тут что? Вот живут ведь некоторые, и думают де можно и приврать для красного словца, чтобы вино по гортани вкуснее текло, а я — так нет. Я радостно послушаю их, от чего бы мне не послушать, не покивать, если история мила и ни сколько меня не затрагивает, я с радостью в неё поверю, вернее, проявлю равнодушное приятие, ибо история — история она и есть, пусть бы даже и такая. Но стану ли я второй раз слушать, коли приукрашать они всё так же будут, будет ли это интересно? Не думаю, что будет интересно. Я живу в мире искренности тончайшей, возможно, болезненной — потому что зачем жить в другом, и ведь что ещё есть у нас — ничего ведь нет. Может, кроме этого тонкого, почти не видного и нет важного ничего — как прозрачная ниточка слюны искрится оно на солнце — и рвётся. А надо удержать, надо так — чтобы не рвалось. Зачем придумывать, зачем — когда можно видеть и слышать, когда уже достаточно придумали — те, эти — и ты вот сидишь с ними за одним столом на кухне, или: идёшь за ними по улице, или: встретил в кафе — и всё уже есть, всё существует, и только удержать, не дать порваться.

prose

Nov. 5th, 2010 03:04 am
А вот закурил, и не шелохнётся, пока до пальцев не догорит, не обожжёт пока стоит. А обожжёт - так дёрнется, и пойдёт куда-то. Нет, не куда шёл - не помнит он, куда уж - так, вперёд просто.

А Веня вот водку пьёт. Разляжется так, дверь в подъезд перегородит, прикорнет у второй дверки, ну, к мусоропроводу которая, и пьёт. Крыска выглянет и - юрк - спрячется, куда ей до Вени. Семён между прочим машину заводит. Но тут уж - если не ладится, то по всем фронтам. А Глафира выпростала сиськи из окна, и план курит. С ней, видно, шуткует кто-то в квартире, она пуще хихикать, да не видно ж ничего за окном немытым.

Да и идёт-то куда-то мимо, видит и не понимает, что видит, вернее, понимает, но как наклеенные в альбом картинки, которые едва-едва даже складываются в коллаж. И ноет нога, но так, не сильно, на уровне каприза буквально. А что в голове? А в голове всего-то и есть, что все. Каждый цвет, каждый дом и каждый книжный корешок. То есть всё как книжные корешки. Прорастают, не помещаются в голове, опять останавливается, закуривает. Кажется, глаза сейчас из орбит выпрыгнут, покатятся по асфальту, в сток - не поймаешь.

А двор гудит, живёт. Муза Иванна вышла, шалью обмотанная, со своей дворняжечкой. Ветер занёс в проём между домами ярко-красный пакет, раскрутил его, кинул вверх - и потерял к нему интерес, тот начал медленно оседать куда-то на детскую площадку. В песочнице стоит насупленный малыш. Увидел пакет, растерялся, растерял всю насупленность, наблюдает, ловит.


Ветер кинул дым в лицо, резко, тлеет фильтр, отбросил. Ходит как будто кругами по двору. Ищет кого-то? Похоже, но нет, не то. Бессмысленно ходит. Бессистемно. Просто не ходить нет сил.

Если глаза, ну вот скажем, действительно вдруг на асфальт - собака кинется за ними? Вот интересно просто. О чем я думаю. Да о чем тут думать. Нечего думать, неча.

А дома как будто сходятся, сжимают двор, совершенно бесчеловечные.

***

Jul. 18th, 2009 04:18 am
rainshifter: (бада и зок)
У него были острые зубы, и он грыз. Все грыз и грыз, пробирался к самой поверхности из самой глубины. Он грыз, и не думал ни о прошлом — у него не было прошлого, только темнота вокруг, — ни о будущем — он не знал, что это такое, он знал только это черное, почти лишенное воздуха, осыпающееся.

От меня пахнет старостью, старостью и болезнью. Хотя мне и кажется, что я совсем не стар, и буквально вчера был здоров. Впрочем, я не слишком понимаю, правда ли это и правда ли я в это верю, или — эффекты памяти, ложная память, нежелание признать собственную старость и немощность. Лежу под капельницей и едва дышу. Грудь как будто наполнена камнями размером с кулак, с два кулака. Тяжелыми. Спина будто вросла в матрас, сроднилась с ним. Пальцы… узловатые, уставшие. Чужие пальцы. Всё чужое. Где тут я? Не понятно совершенно. Каждое движение — даже движение глаз — отдаёт во всем теле тупым непониманием. Натужно, будто не умею. Только мысли вроде бы свои. Но тоже… роятся, теряются, уходят вникуда. Не успеваю ухватить. Лица, события… И вдруг белый лист. Вернее черный — ведь я закрываю глаза. Во рту кислятина. На тумбочке стоит стакан с водой, я знаю где — даже не открывая глаз. Но даже мысль, чтобы поднять руку… А, впрочем, поднимаю. Тянусь — не открывая глаз — рука трясётся, чувство, как будто двигаю ей в первый раз. Конечно, опрокидываю стакан. От отчаяния хочется курить. Я совершенно не помню, впрочем, курил ли я когда-нибудь. Возможно, никогда не курил, но хочется нестерпимо. Трясущимися пальцами сжимаю невидимую сигарету, подношу к потрескавшимся, желтоватым губам и затягиваюсь, глубоко-глубоко. Лёгкие наполняются прозрачным, невидимым дымом, а с глаз на минутку спадает пелена. Смотрю в бело-желтый потолок, пыльный, с казёнными лампами дневного света. Пыльный, тонкий, больной, покрытый трещинами и возрастными пятнами. Зажигают свет, ослепляют меня. Моргаю, не могу проморгаться — кажется, моргаю с грохотом, хочется заткнуть уши. Лампы подмигивают мне, я подмигиваю лампам. Закрываю глаза, засыпаю.

У него маленькое, юркое, пушистое тело. Короткая шерсть. Он лежит во влажной траве, первый раз видит всё это — траву, деревья, насекомых, небо, рассвет — первый раз видит что-то, кроме черной черноты, глаза болят, но он не закрывает их. Он пока не умеет различать цвета, видит, но не понимает. Нос лежит на пучке травы. Внезапно он вдыхает глубоко, захлёбывается и, чтобы не утонуть в запахе, прихватывает зубами пару травинок. Они сладкие.

***

May. 18th, 2009 08:32 pm
  Иван Петрович умер. Это было так. Сначала у него отнялась правая нога. Потом у него отнялась левая нога. Потом заломил мизинчик. Потом начал дёргаться глаз. Кровь прилила к голове, вспухли все жилки. А потом он вроде лежал как лежал — но по всему видно было: испустил дух человек. Тихо стало. Вот и мизинчик замер. Вообще всем на него начхать было, конечно, так что и не заметил никто. Умер он весной. Всё лето пролежал, птички к нему в форточку зачастили, гнёзда вили по углам, курлыкали. А осенью у него трубу отопления прорвало, при тестовом запуске. Затопило всё на свете, пол пузырями пошёл, и вниз, по стенам, на второй этаж протекло.

А там старуха Сёма жила. Ну жила себе и жила. Жила даже и до того, как старухой сделалася. Была она школьницей, с косичками, ходила в школу. Школа была в старом монастырском здании, с изразцами, с потаёнными углами. Сначала у них девицы одни учились, потом с соседней гимназией их свели — в общем, уголки потаённые и нашлись сразу, завлекательные весьма. Ну а там война, туда-сюда… Вот уже и родителей похоронила, а всё живёт в этом доме и живёт. Поучилась как-то, поработала в библиотеке, и потом ещё поработала. Муж был, вроде. Сидел, потом водилой был. На всяких великих стройках, ездил всё время… А до того он учителем был. Литературу и историю вёл, где-то в Сибири. Он как вышел — его уже не брали никуда. В первом же рейсе — пять лет дальнобойщиком — встречает Сёму. Две дочери, одна умерла, слабенькая была, вторая в Питере.

Сёма режет лук, жарит-парит, суп варит. Потом моет руки, суп оставив в покое, идёт в комнату. Поднимает слезящиеся глаза — не видит ничего. По стенам течёт, а она и не видит. Села телевизор смотреть. Продышалась, чует чего-то, принюхивается… Она маленькая была в войну, трупов не видала, и уж не нюхала паче. Но запах этот ей отчетливо детство напомнил, день, когда дядя Миша не вернулся. Когда телеграмма вернулась, а он нет. Вернее, две телеграммы. Тётя Нюра у них тогда жила. Радостная с утра: возвращается, скоро, живой! Уже и праздник запланировали, и всё. А через четыре часа — вторая телеграмма. Не вернётся, не приедет погостить — как в песне почти. Ну, там было другое написано. Но в голове у Сёмы то и засело только, что — как в песне. Сёма всполошилась вся. Поднялась наверх, дверь тяжёлая, деревом обшитая. Сёма принюхалась, позвонила… Стоит — тишина. Позвонила в соседнюю дверь — открыл какой-то цыганёнок, маленький, шустрый — тараторить чего-то начал, ничего не понятно. Закрыл дверь. Позвонила в две двери напротив. Не открывают. Тишина. Спустилась вниз — на лифте, пешком тяжело — спустилась вниз, вызвала милицию. Нашли Ивана Петровича. «Такой молодой — и такой мёртвый» — пошутил участковый. Все ушли, дверь опечатали, а Сёма опечалилась.

>> )
rainshifter: (бада и зок)
«Ну что же ты за заразонька мудолецкая, ну вожделей уже меня, ну люби уже, ну что ты, ну я и так, и этак, извелася вся, ну что ты мне нервы-то морочишь, недотыкомка, ну что вихляешь, аки барышня кисейная, ну что ты мнёшься, как пионер перед городской баней? Ну сделай уже чего-нибудь, ну прояви себя, ну кто же должен, если не ты, ну разве ж не ты должен, красавиц мой писаный? Ну не будь ты торбой писаной, котом описанной, ну делай уже что-нибудь, а?»

***

Mar. 6th, 2009 04:44 pm
Глаза открывает. Рот разевает. Зевает. Ну и глазищи! А ведь красавица, издалека видать! О-ох, какая! Чернявая, о-ох. Башир приложился к горлу своей бутылки в четверть ведра. Сладенькая. Не успел толком сглотнуть, пролил липкую на брезентовую куртку и штаны. М-м-мать. А вообще бы, уехать уже из этой Москвы наконец-то, а. Она ведь тоже такая симпотная, глазищи, сверкает вся такая. Башир её сразу полюбил, ещё в девяносто седьмом, его мать привозила сюда — вот с тех пор и любит её, вот уже скоро тринадцать лет. И живёт уже тут — лет шесть. А всё никак не отпускает, зазноба-городок. Но пора бы уже что-то делать с этим, пора бы менять. Нельзя ж так, по съёмным хатам маяться, ночей не спать, давлением мучится. Сколько у него таких чернявых было, он водил-водил — на последнюю хату даже и не водил, чего ему они. Да не, девки-то они нормальные, чего б ему с ненормальными, это с горяча только разве так, но ведь… Тут такое дело, любовь она как положит ладошку на чело человечку, как нагреет, как начнет гладить лицо, краской заливать, да и как поведёт рукой ниже, да как за яйца схватит пренакрепко, и ведь не вырваться, и не деться, хоть бы и не о бабе думал, а о городе, широко и напоказ раскинувшем себя по берегам серой речки, что и не замерзает зимой толком, так горяча это Москва, так жарка…

Но яйца-то твои, яйца-то, Башир, не нужны городу, и ты не нужен, не видит она тебя, ни что от тебя ему не нужно, городу этому. Ты видишь, городок-то и пола толком не имеет, как и жители его — гармонично-то в них всё, инь-янь, и не протиснутся, не всунуть ничего. Башир, пора кончать с этим, пора домой, выкинь ты колу эту в помойку, достань из кармана леденцов. На язык положи, рассоси, выдохни. Подойти ты к красавице этой, Башир, ей-ей, подойди, и скажи уже всё как есть, скажи, я приехал в этот город в начале июля, как по писанному говори, было жарко, это самое здесь нестерпимое время и я до сих пор не привык, в это время здесь невозможно жить, невозможно ходить, невозможно дышать и не объяснишь никому — особенно там, в родном городе, не объяснишь — что не нужно смотреть на градусник, что это ни к чертовой матери не важно, что там написано, — +25 или +40, что всё равно, всё едино в этой Москве, город болеет, у города жар.

И всё это время, все эти шесть лет, каждое лето я болею в месте с ней, Москва моя, я не могу тебе ничем помочь, я не могу ничем тебя выличить, я слаб, я не знаю телефона врача, который тебя спасёт, а мэр и последние тучи разгоняет, и не унять жар, и у тебя пересыхает во рту, и хотя река меж бёдер твоих ничуть не мелеет, ты не можешь пить её воду, ты не можешь свою же воду пить, так ведь.

Чернявая сжимает губами тонкую сигарету, подносит к ней пёстрый пластик, Башир как-будто подходит к ней, Башир продолжает. Я познакомился с Москвой в мае. Пахло сиренью, зеленью, и до ужаса много воздуха, как-будто она влюблена, и я влюбился. Я может быть даже и не узнал её толком, я был с ней чуть больше суток, и толком даже не разглядел её лицо, бродя по музеям её и галереям. Но я чувствовал, что всё, обречён. И я подрос, и я приехал к ней. Но обманулся, — Башир, ты говоришь ей, — я обманулся. Москва не хочет меня, и она не хочет никого. Это город, и он выпил меня дотла, это демон, и я люблю его. В кого она была влюблена в тот май?

Строго говоря, ничего не случилось. Чернявая, в том и дело, что ничего не случилось. Ты, кажется, смотришь на меня. Как бы не обмануться, думаешь ты. Как бы не обмануться, смотришь ли ты на меня так, как те, которых я водил к себе, которых перестал водить. Можешь ты сравняться с городом, с Москвой, с её бесконечным жаром, с её страстью, с её глубиной, окажешься ли ты больше, окажешься ли ты меньшей иллюзией? И что со мной, в какие игры ты со мной играешь, чернявая? Согласишься ли ты поехать со мной?

Я бросаю бутылку в урну, ты наклоняешься, чтобы бросить туда свой окурок. В руке сигарета, а рука эта уже на самом деле на моём лбу. И, кажется, спускается ниже. Но кто я — Башир? Башир прохожий, проезжий, он не вернётся. Я вижу его спину, он идёт по бульвару вниз, к Петровке. Я остался на его месте, сам не заметил, как остался. Она роняет в урну окурок, а я ловлю её руку. Я набираю воздуху в лёгкие. Я говорю.

В это время со стороны монастыря налетает стая серых птиц. Стая делает круг над твоей головой, и садится, курлыкая, и собирает крошки и прочую шелуху у скамеек и урны. Бульвар пустой — полный осенней листвой птичник. На нашем месте только остатки дыма. А Башир идёт всё прямо и прямо, выше и выше, пока не сливается с горизонтом.

Все твои буквы ничего не значат, учит меня Башир. А я всё ещё не могу ему поверить, забалтываюсь. Слишком много говорю.

***

Dec. 12th, 2008 04:57 am
       Открыла глаза и так пролежала с пол часа. Сосчитала все ветки на потолке, все другие трещины и тени изучила внимательно. Провела ладонями по лицу и по телу, задумалась. Набрала полные лёгкие воздуха, постаралась как можно дольше не дышать. Продержалась сколько-то, не выдержала, рассмеялась. Постаралась выпустить весь воздух из лёгких и полежать так, не дыша. Хватило секунд на пять, заболела голова. Зажмурилась, снова открыла глаза. Потолок живой, шевелитcя, дышит. Она представляет их, живых, дышащих, тех, кого она давно не видела, и вряд ли увидит. Лица из другой жизни, лица из чужой жизни, лица, которые она выдумала: из детсада коллеги — одной девочке она очень завидовала, у неё было потрясающе красивое платье… а ещё там был тихий час, и дети удовлетворяли свое первое, наивное гендерное любопытство, у неё уши розовели, она сама ничего никому не показывала, но смотрела с любопытством — одношкольники, одноклассники — тут вообще… были люди, были события, но вспоминается как сон, как не было ничего, как коллекция чужих снов; про детский сад это хотя бы похоже на её фантазию, школа — школа что-то совсем не с ней — люди с каких-то недолгих прошлых работ, и из колледжа, где она и года не проучилась, образумилась и пошла в университет… Она видит это всё как наяву, как оно меняется и дышит, и понимает, что если это всё было с ней, то это чертовски интересно и столь же не понятно, и надо бы как-то позвонить этой себе, как-то поговорить, как-то узнать. Она встаёт и, как есть, нагишом и босиком, быстро-быстро пробегает на кухню. Зима, но не слишком холодно, скорее — озорно. Не включая свет она ставит чайник, берёт телефон и долго долго отрешенно листает записную книжку, но не находит. Подходит к окну, кутается в штору. Подходит к чайнику, берёт его и смотрит непонимающе. Вытягивает руку, и начинает лить на неё кипяток. На правую руку. Почему-то не вскрикивает, хотя ей ужасно больно. Ужасно больно, но как-то через вату, не ясно. Рука тем временем горит так, что, кажется, это видно даже в темноте. Она говорит — прости, мне просто… мне просто надо было познакомиться. Привет! Как ты жила? Как ты живёшь? — Прямо по кипятку на полу она идёт обратно в комнату, садится на ковер по-турецки, открывает нижнюю дверцу шведской стенки, и достаёт фотоальбом. Открывает на фотографии маленького спелёнатого комочка в розовом чепчике. Повторяет: Здравствуй. Через некоторое время рука наконец даёт о себе знать по-настоящему, она подпрыгивает, говорит матное, бежит в ванную, затыкает раковину пробкой и пускает холодную воду. Чувствует себя одновременно чертовски спокойно, и непроходимой дурой. Ты только об этом никому не говори, — думает. И смеётся. Руку мажет какой-то мазью из аптечки. Ложится, и спит остаток ночи очень крепко и без снов. Утром недоумевает, откуда ожог, и не может вспомнить. И, хотя кисть до локтя обожжена и красна, но не болит. В выходные она покупает цветы и едет на кладбище к маме.

***

Dec. 5th, 2008 12:08 pm
rainshifter: (бада и зок)
      — Видишь? У меня шрам под соском, и на животе. Когда я родилась, у меня была сестра, мы были сиамские близнецы — «сиамские»… — была очень долгая операция, над нами колдовали-колдовали… в общем, она не выжила, а я выжила. И я не уверена, что должна по этому поводу чувствовать. Вроде бы, что-то должна. Ну как там в кино? Фантомные боли, чужие мысли, чего там? А я не знаю, я как-то… я одна была у мамы с папой. Ночью, когда спать меня укладывали, когда ночник гасили — я была одна, но так, по-обычному одна — с другой стороны, может, всё дело в том, что это моё «по-обычному»… Я не знаю. Я вот старше становлюсь — и всё больше думаю — а что было бы, а что, если… В детстве как-то легче — не помню, сколько лет мне было, когда узнала, когда спросила у мамы, а что это у меня, и она сказала… — ну как-то узнала и узнала, ну да, сестра… ну что? В кино бы сказали — «я жива только потому, что она умерла; на её месте должна была быть я» — а я не знаю… я этого не чувствую, и от этого… я бы сказала, именно от этого и жутко. А может просто рефлексировать меньше надо. У нас одно сердце на двоих, вроде, было. И вот теперь — оно её или моё? Но ведь и это тоже — это не мой вопрос, я его задаю просто потому, что где-то в кино и в книжках что-то такое попадалось, и я просто знаю, что бывают такие вопросы, что их задают, что их вроде как надо бы задавать. А я ведь просто — ты меня знаешь — и я вот такая, какая-то, девочка… И ничего такого, никакой сестры у меня не было, да и была ли это я тогда, можно ли считать, что в возрасте нескольких часов, дней — это уже я? Да и в люом случе. У меня есть младших братик. Мне вполне хватает брата. Только вот шрам этот… ты потрогай. От него тепло… Дай мне вторую руку…

***

Aug. 7th, 2008 03:36 am
The experence i remember the most — это как мы в детстве строили мост
из деревянных палочек от эскимо над песочной бездной посреди нашего песочного города. Как мы собрали всей продлёнкой,
у кого сколько было, и пока Паша отвлекал надзирательницу, бегали в палатку к дому книги за мороженым.

Много машинок и роботов и прочего потеряли мы в том песке. А теперь мне кажется, что это были пески времени, и меня засоло в них тогда, и уже безвозвратно. И что бы я ни делал, чтобы не совершал, я вынужден существовать в этом не-времени, не-пространстве, среди потерянных индейцев и роботов, вечно ища свой маленький красный джип, что прислала из ГДР мамина подруга по переписке.





Это, кстати, не правда. Про эскимо, в смысле. Не было такого. А городок какой-то был… и джип… эх. Джип был в рюкзаке с Супер Марио (о нём я тогда, в 1993-м, ещё не имел ни малейшего понятия), который спёрли, когда школу очердной раз «минировали» — был тогда период, 93-94, когда регулярно «подкладывали бомбу»… Та самая «надзирательница» и не позволила взять вещи с собой при «эвакуации». Мой новенький рюкзак оказался в числе тех-четырех, которых не досчитались. Его тётя привезла из далёкого Тайланда, он был диких каких-то цветов, желто-розовых, только через несколько лет мы узнали, что такие нечеловеческие раскраски бывают только у самых ширпотребных рюкзаков, тогда же это ещё была «заграница»…



А [livejournal.com profile] f_ragmen_t вот считает, что изначальный текст — «пафосный». Мне так не кажется. «Пески времени»… какой же это пафос? Это, наоборот, какой-то голливудский фильм категории B, то есть это игра на понижение скорее, или на повышение — но в контексте том, детском — в 1994-м выйдут «Звёздные Врата», а я ведь до сих пор достаточно addicted к ним, и ощущение этих песков — оно оттуда, оно не пафосное, оно именно детское, наивное такое. Мальчик Илюша, с тоненьким крысиным хвостиком, «у вас такой хороший мальчик, вы бы только хвостиг отстригли ему?»…
rainshifter: (brainless)
И самое страшное, что когда она уехала, я не побежал за ней, не понёсся, не разрушил всю её жизнь. Не шокировал её родных, и друзей… Остался тем же никому не известным сгустком битов, набором букв и картинок. Не расправил крылья, остался сидеть, как барсук, в норе. Зато много-много раз воображал, как я, весь в белом и на вороном коне — что, конечно, не более, чем фигура речи — врываюсь в невиданный мною мир… И тут же себя одёргивал — по-барсучьи одёргивал — нет, какое там, даже если и прискачешь ты на своём ослике, эдакий изрядно исхудавший Санчо Панса, то никуда не ворвёшься, ничего не изменишь — будешь тихо, как герои Вуди Аллена, бухтеть, и даже если чего и совершишь, то совершишь, в общем, помимо своей воли и даже, велика вероятность, не заметишь — и продолжишь бухтеть.

И вместо того, чтобы озадачивать всех вокруг, покупать билеты в космос, на Луну, на Марс — где ты живёшь, где ты притаилась — сидеть в кресле, и попивать кофе — всё для себя уже придумав, придумав до конца, что бы произошло, и понимая про себя, что ведь-де всё равно ничего, ничегошеньки бы не произошло, мир бы не сошёл со своей оси, вернее, он уже, конечно же, сошёл, и не без твоей помощи, чего ему ещё теперь?

Барсуку — барсуково, оно конечно. Но ведь в конце концов он у меня дождётся, знаете, дождётся, на кресле костерок разведу, или ещё что — может, просто в штаны уголёк из камина подкину… и пусть летит, расправив лапы свои неуклюжие, вверх, рыльцем своим барсучьим протыкая облака. А со стороны, может, кому-то покажется — Икар летит!…

Ан нет. Так, какая-то барсутка.

***

May. 21st, 2008 05:13 am
rainshifter: (бада и зок)
Очень сдержано, экономя буквы и слоги, два чертёнка играют в словесное домино, иначе говоря, избавляются от выданных на руки слов. Победит тот, на руках не останется ни одного. Но кто поспешит — проиграет. Два чертёнка истоптали чёрными лапками скатерть, лежат на животах, играют в слова. Или не так — тасуют значения, смыслы. То есть в каждый новый кон они получают на руки новые слова. А потом от слов ничего не остаётся. Только формальная шелуха. Если чертёнок вытрет лицо носовым платком — то чем не плащаница?

***

Apr. 29th, 2008 01:29 am
rainshifter: (brainless)
Все рыбы смотрят на меня, и губами шевелят, будто пытаются что-то шептать. Шепчут. Может, говорят в полную силу. Но между нами вода — едва колеблется, я ощущаю это кожей. каждое слово, каждый шепоток. Но ни услышать, ни осмыслить.

draft

Sep. 5th, 2006 12:40 am
Написался монолог. Я поспешил назвать его «рассказом», однако [livejournal.com profile] f_ragmen_t взбеленился весьма по этому поводу, посему пусть будет просто «монолог». Что бы это могло быть, пьеса ли, что ещё — пока не решил. Но пусть пока повисит… черновичок-с.

А вот и он-с. )
rainshifter: (бада и зок)
Плакала девочка. Размазывал мальчик сопли по слюнявому лицу. Собака грызла пластинку pink floyd. Тихо было. Будто звук приглушили на время рекламы, а включить забыли. Или: не выдержали их плача, неудержимого как июнськие потоки на асфальте, и столь же мимолетные, поскольку потоки высохнут, стоит дождю перестать идти. Свист чайника разрывает тишину. Мальчик со всех ног бросается на кухню, сглатывая сопли. Девочка несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, промокает глаза платком и уходит в ванну, умываться. Включает холодную воду. Мальчик достает чашки, пакетики, делает чай. Девочка вытирает лицо полотенцем, поправляет прическу и платье. Приходит на кухню. Мальчик отодвигает стул, она садится, чинно, спина прямая.

И сейчас, дряблая, сухая, она сидит за столом, пьёт чай, свечи, подергиваясь, освещают обстановку начала века, обстановку, знавшую лучшие времена, как и эта прямая спина, и эти руки, держащие прозрачную кружку. Она берёт с полки книжку и выходит на крыльцо. В этой книге, любимой книжке её детства… В этой книге рассказывает про мальчика, про то, как он стал волшебником, и о его удивительных приключениях. Тот мальчик из её детства, ей тогда казалось, очень похож был на английского волшебника из её любимой книжки. Он казался ей таким же героем сказки, и рядом с ним она чувствовала себя тоже будто бы из сказки, они пили чай, как в «алисе в стране чудес», которую ей читал папа, у него дома всегда было полно странных вещей…

А потом, им было по одинадцать, его дядя и тётя , с которыми он жил, были вынуждены переехать, дядю направляли куда-то по работе. С тех пор они не виделись. Сегодня он к ней придёт. Правда пока она ещё даже не догадывается об этом.

***

Apr. 13th, 2006 08:25 pm
rainshifter: (бада и зок)
Пил он мало, зато сильно. На столе у него стояла уменьшенная копия статуи свободы, на комоде, такая же аляповатая, эйфелева башня в стеклянном яйце со снегом, на стене висела на кнопках вырезанная из журнала монализа, а в чайнике жили два таракана, Вася и Петя.

Под столом жила мышка Сара Джоунс (она любила читать журнал Тайм, номера с шесдесятшестого по семьдесятпятый стопками стояли у него в коридоре). Сара питалась крошками, упавшими овощами и рисом. Тем и жила, детей давно вырастила, нового потомства на пятом году жизни не планировала. Хватит уже, пора и о себе подумать. Над холодильником жил паук Афиноген, или просто Феня, а в диване — клоп Семён со своими маленькими клопиками.

В общем, дружно жили.

А однажды он влюбился, женился и съехал.
А квартиру под офис продал за бесценок. А хлам новые жильцы весь выкинули.

//txt

Aug. 5th, 2005 02:19 am
Ну и надо же тебе жить здесь. Ты хорошая, умная, правильная девочка. Ты проснулась-оделась-умылась... Ты так зубы чистишь красиво!.. А как оправляешь джинсы после того, как надеваешь обувь.. Ты спускаешься на первый этаж, абсолютно рефлективно проверяешь почтовый ящик (это привычка детская, советская ещё -- из тех времен, когда по почте действительно могло чего-то прийти) - и выходишь в летнее утро.. Летний вечер? Нет, ну предположим у тебя нормальный график.. У тебя через плечо висит "Зенит" и маленькая сумочка спортивная, барсеточная такая, знать бы ещё, как такие называется. Ты идёшь по запыленно-тополиному городу, улыбаешься -- и он отвечает взаимностью.. На другой стороне лает маленькая черная собачка.. Ты покупаешь мороженое.

Мороженое ты полюбила пару лет назад. В детстве ты его ненавидела лютой ненавестью, что приводило друзей родителей в долгий ступор. К тому же ты оба раза болела... Ты переходишь на другую сторону, машин почти нету -- спальный район, все разъехались по своим работам, до вечера далеко.. Черный патлатый пёс грызет кость с увлечением, ты снимаешь камеру с плеча, минут десять фотографируешь животное... Пёс скалится, но добычу не отпускает. Потом ты идёшь в парк у реки. Он в пятнадцати минутах хотьбы. Там садишься в тень каштана, собираешься с мыслями.. думаешь, что надеть вечером -- маленькая черная собачка наводит на правильные мысли. Может, ещё успею в магазин? Хотя ладно, не хочу я в центр раньше времени.. Лучше кофе пойти попить. А вечером надо быть во всеоружии, да и поснимать не удастся.. черт!

На траву маленькая птичка вспархвает, на воробъя похожая, только с красной грудкой и с хохолком, она возвращает тебя, ты хватаешься за камеру и когда птичка предпрениимает законную попытку улететь, со всех ног мчишься за ней, получая в награду замечательный кадр птицы на шишечке забора. Поправляешь разметавшийся хвост, в это время сзади молодой человек подбегает, ты чехол от камеры под каштаном забыла. И вы кофе идете пить. А он знакомый да боли, короткостриженный со стального цвета глазами и губами тонкими, Павлик. А вечером ему туда же - вот мир тесен - писать будет, коллега. А я в кой-то веки просто гость, - улыбаешься. Проводишь по волосам рукой, хвост распускаешь. Девушка кофе приносит, ему каппуччино с шапкой пены красивой, а тебе прозрачную кружку американы и сливок кувшинчик. Музыка какая-то играет...

...забавный вечер был, а в ночь вы к тебе отправились, он трезвый был, не пьет когда писать нужно, иначе память отшибает совсем, даже от капли, на руках тебя до двери несёт, потом ты долго в сумочке роешься, маленькой с блёстками. Он сажает тебя на кровать, стаскивает туфли, пальцами твоими любуется...

...чай на полке над столом, в деревянной коробочке, да, с малиной.. и как я вообще -- "пчхи!" -- она засыпает недождавшись чая.

А ты спускаешься на лифте, повторяя про себя номер телефона и адрес, делаешь два шага в ночь, достаешь наладонник свой, и начинаешь писать, присаживаешься на скамейку у подъезда даже. А из темноты выходит мальчик рыженький, - "Это дом 23?" - спрашивает, ты киваешь отрицательно, парнишка шагает на проезжую часть и его машина сбивает - желтая, в шашечках. Номер ты записал. И пошел, вдыхая летний воздух, густой, как молоко парное, к реке самой.

Опустился у реки на колени, воду зачерпнул, жадно выпил. Захмелел, встал, на ноги, покачиваясь, на тот берег пошел, не оборачиваясь. До середины реки дошел -- и сгинул. Нет тебя больше. А подруга мальчика этого рыжего видела всё из окна, как его сбили.

05.08.2005
- В первый класс иду. Ну, фартучек белый, платьице-колготки, как положено. Банты над ушами. Дороги не видно из-за букета. Кожаный ранец за спиной. Папа за руку ведет. Ну, понятно все, да? - ну вот такой сон. Мы идем, все радостные вокруг, дети другие, папа подводит меня к классной, "Это - Маша", - говорит ей, - "А это Инга Сергеевна", - мне. А у неё лицо какое-то до боли знакомое, понимаешь, до боли.. и я стою там, с букетом, с цветами, с бантами этими, с ранцем.. Как вкопанная стаю, как баба с веслом в парке, блин! А она наклоняется ко мне, начинает говорить что-то... Почти в упор на меня смотрит и я понимаю, да -- Инга... ха-ха. Ты ведь помнить должен Ингу. Со мной на курсе в педе училась, потом на курс младше.. Её ейный парень застрелил, он из солнцевских был, мы потом узнали.. а на следующий год я свалила из Педа, да... И вот я-семилетняя стою напротив Инги Скворцовой, тридцатилетней, а она едва до двадцати двух дожила, блин... Двадцати двух! - И я стою, у меня пальцы судорогой сведены, я держу этот букет, и папа спрашивает "Машенька, дочка, что с тобой?" - а Инга смотрит на меня... Одним рывком я впихиваю ей в руки букет, почему-то это даже не букет, корзина, - и в слезах в противоположную сторону бегу, не разбирая дороги, просто сквозь людей, знаешь, как ножом -- передо мной просто коридор был прямой, и я бегу...

И тут диспозиция, знаешь, меняется как-то сразу. Мы с одноклассниками сидим, облокотившись на памятник, курим, нам по семнадцать.. джинсы драные, свитера растянутые, рюкзаки в кучу свалены. В общем, как-то это все.. и тут Олег Скобарев, знаешь, шут-заводила классный был, - вскакивает, "Ну, облегчи мне душу, кивни! Кивни хоть раз, красноречивый вестовой Крапилин..." - Олежка ведь и правда сочинение выпускное по Булгакову писал.. потом в Гитис пошел.. В общем несчастная любовь, такие пироги... ну ты понимаешь...

А потом уже липкий август, ночь.. памятника нет. То ли чья-то дача, то ли все наоборот, центр столицы, духота, пыль.. Ем свежую облепиху из банки. Гляжу - мама чья-то с дачи везет цветы. Наверное, в семье есть первоклашка, - думаю. Какие-то люди, кто-то о чем-то митингует.. я все стою и жую облепиху. А из толпы такой взгляд знакомый... я понимаю, что мой -- и просыпаюсь.
- В лифт вхожу. Меня оттесняют к стенке сразу; девочка передо мной какая-то молоденькая, в костюме, при галстучке. Рядом амбал двухметровый, с портфельчиком. Седоватый клерк в очках, с лысиной, типа учителя такой... Дама ещё толстая, знаешь, преземестая такая, с формами...
Ну где-то на десятом все вышли. А мне выше. Еду... Небоскреб какой-то бесконечный, ага... Музыка тихонько играет, классическая. Где-то к 21-му этажу начинает пахнуть как-то.. нехорошо, и пошатывает лифт чего-то. Он дёргается, я инстинктивно падаю напал, ага, группируюсь -- от этого лифт ещё качнуло...

Знаешь, это непередаваемое чувство невесомости... Уши закладывает. Перед глазами круги уже, а он так переодически - от стены к стене, от стены к стене...
И я вспоминаю этих всех, с кем в лифте вместе ехал, и всех святых благодарю, что они вышли, что успели -- и вспоминаю девушку эту -- я ведь её и вправду видел, и мужика этого - я ведь думал ещё тогда, несоответствие какое, несообразность -- такая девочка миленькая, анимешная такая, и - это...
А клерк -- это историк мой, с четвертого по шестой учил меня. И я уже как-то не помню, что лечу, и во все стороны поле простирается, и они все -- тут, и я приглядываюсь - и в ней тебя угадываю, думаю: ты же на работе, тебя не может быть здесь...

...а потом беру этот хрустальный шар, и смотрю на себя в нём маленького, и на тебя, и на неё, и на них.
rainshifter: (бада и зок)
Он будет скрипеть половицами и хлопать шкафами. Он будет оставлять бритву на раковине и не будет закрывать тюбик зубной пасты. Будет оставлять мокрые следы на паркете. Курить опилки. Не попадаться на глаза. Читать твои книги, перекладывать с места на место. Загибать страницы. Пить коньяк в одиночестве, в прихожей, во втором часу ночи. Не выключать свет в туалете. Смотреть в одну точку (ты будешь чувствовать эту точку; но его так никогда и не увидишь).

В один прекрасный день он вылетит юркой птичкой в окно. И ни кто его не поймает. Все поедут на пикник в лес. Жарить шашлыки.
Под дождем было мокро. Под зонтом не было свободных рук, а из-под капюшона не видно нифига. Он шел сквозь площадь, то и дело натыкаясь на людей, то задевая их зонтиком (и ненадолго его складывая), то врезался в них боком (и открывал зонтик, снимая, не изящно прыгая на одной ноге, чтобы не упала сумка, капюшон). В конце-концов, находясь в какой-то промежуточной стадии, он запрыгнул на подножку трамвая. Тот начал трогаться, и зонт вырвало из рук. Он, мокрый, прошел в середину почти пустого трамвая и сел. К нему засеменила кондукторша. А зонт тем временем уносило назад вдоль трамвайных путей...

(достает плеер, втыкает в уши затычки... peoplearestrangewhenyouarestranger.... Никонор поймал зонт и идет домой. Под зонтом. Спускается в подземный переход. Вылезает. Проходит сквозь стройку. Здоровается с прохожими ("Как дела, Ива Иваныч?... И вам не болеть!"). Пролезает сквозь дыру в заборе. Выгребает из под навеса коробки. Садится на лежак и достает серую половинку батона. Грохочет трамвай...

Сижу на остановке, гляжу на ворон на проводах. Тётка сидит рядом и курит; это неприятно. С другой стороны.. она, хотя бы, ждет трамвая.. а я? when you strange - кап-кап-кап.. "Даже.. за сто тыщ миллионов?!" - "Даже за сто тысяч миллионов!".... Я встаю и прошу у неё закурить -- ну чтобы легче как-то. Она говорит, что сама вот только что точно так же стрельнула. Я уж молчу, что у нее пачку видел, рядом ларёк, беру рублей за сорок дерьмо какое-то, не то данхил, не то ротманс, прошу усача-кайзеровца, закупающегося пивом, прикурить. Затягиваюсь.

Strawberry fields forever. ("Forever? For ever ever? For -- err.. ever ever?") Знаешь, я сказать тебе вчера хотела, но как-то.. увлеклись, забыла -- в метро вчера.. остановили чего-то, по земле добираться пришлось -- мрак! -- да еще дождь этот, плеер с собой был -- всё тебя вспоминала, вот ведь - как угадал! -- А потом.. я по телевизору видела: там человек под поезд бросился. Нет, сейчас вообще много мудаков всяких, весеннее обострение, вон... ну да ты знаешь -- но тут это как-то так живо по ТВ показали, знаешь -- натуралистично. А потом я в ЖЖ зашла -- и кликнула куда-то случайно.. выкинуло меня на очевидца. Он там буквально строчку накалялкал. Про запах. И что не идет ни кто.. Ну да. А ты спрашивал ещё, чего я праздник себе устроила.


err... to be continued?

April 2014

S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20 212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 01:24 am
Powered by Dreamwidth Studios